zurück

Мария Перес

Ее звали Мария Перес. Во всех смыслах она была полной противоположностью тому, что мы ожидали увидеть. За несколько недель до этого нам сообщили, что в нашем классе, состоявшем до того момента исключительно из ГДР-овских школьников, будет учиться девочка с Кубы. Все эти недели нашу бурную сексуальную фантазию зашкаливало. Хоть я и знал, что у некоторых, включая меня, еще ничего в этом смысле не было, это не мешало нам вести себя как жеребцы в брачный период. Олаф опередил всех, когда речь зашла о том, кто будет сидеть за одной партой с Марией и объяснять ей трудный материал. Мы завидовали ему. При этом о Марии Перес мы ничего не знали. Было только известно, что ее зовут Мария Перес, ее мать кубинка, а отец сбежавший американский коммунист. И возможно даже но эта сексуальная фантазия была для меня уж слишком смелой Мария была чернокожей.

 

Сказать, что Мария Перес далеко не оправдала наших ожиданий, было бы самой вежливой формой передать наши ощущения от первой встречи с ней. Но речь сейчас не о вежливости, а о правде. А правда была страшной. Мария была не просто нечернокожая, а белая как живот акулы и казалась, к тому же, немытой. Рот наполовину открыт, между губ вечно висящие как нитки слюни, взгляд, выдающий не только тупость, но и полное нежелание ее преодолеть, толстые стекла очков всегда в какой-то грязи наверное, когда она их снимала, чтобы прочистить стекла, грязи ей было уже не увидеть. Вдобавок она грызла ногти и вечно чесала то тут, то там свое неуклюжее тело. Чтобы хоть как-то компенсировать свой шок, мы дразнили Олафа, навеки приковавшего себя к чудищу. По иронии судьбы Марии вовсе не нужно было помогать, потому что она на удивление хорошо говорила по-немецки, правда, если не брать во внимание ее голос, похожий на визг простуженного поросенка.

 

В дальнейшем Марию Перес избегали, причем самым нещадным образом, не только все мальчики, но и все девочки нашего класса. Когда я однажды за ужином сказал про Марию какую-то очередную гадость, родители были возмущены моим бессердечием. Как часто их обвинения доходили в подобных ситуациях до того, что меня сранивали с неофашистами, пытались мне пригрозить, как и всякие неавторитарные родители, какой-нибудь имевшейся в их распоряжении ерундой или сыпали все теми же аргументами: ...так начиналось и в 1933. Точно так же, с небольшой дискриминации. И все делали вид, что ничего не замечают.

 

Извините. Я был не прав.

 

Украдкой я посмотрел на часы. До начала фильма Марафонец оставалось две минуты. Я уже их не слушал, но по опыту знал, что гундеж продлится еще мимумум минут двадцать. Ничего не оставалось, как нажать стоп-кран.

 

Ну хорошо. Я позову ее к нам на шашлыки.

 

Какой же я был мерзкий оппортунист! Вместо того, чтобы гнуть свою линию, я выждал благоприятный момент, чтобы они отстали от меня и включили телевизор. И это даже сработало. Мать вытерла слезы и пошла на кухню, а отец включил телевизор. Дикторше как раз оставалось объявить фильм, как отец вдруг вспомнил, что как раз сегодня на Втором канале ФРГ идет шоу Knoff Hoff из серии Очевидное невероятное. В этот момент я понял, что хуже мерзкого оппортуниста может быть только мерзкий оппортунист, не добивающийся своей цели.

 

Неужели я на самом деле ждал и верил в чудо? Я все не приглашал Марию на шашлыки в надежде, что в тот день она не сможет прийти. Но наступил тот день, когда тянуть было уже некуда и мне пришлось сказать: Мария, если хочешь, приходи к нам в следующую субботу на шашлыки. Ее реакция была более чем сдержанной.

 

Понятно. А кто еще будет?

 

Пришлось назвать пару одноклассников. И еще несколько человек, но ты их не знаешь.

 

А твои родители тоже там будут?

 

Почему она так сдержанно реагировала? По идее, она должна была броситься мне на шею от радости.

 

Да, но они нам не будут мешать.

 

Ну ладно, посмотрим.

 

Она записала наш адрес в Цепернике.

 

Вечеринка прошла на славу: Марио принес с собой кассетник, Штеффен нажарил нам всем мяса, мы пили вино из пластмассовых стаканчиков. Под конец Карола плакала из-за Дирка, а потом она же целовалась с Инго. В этой необузданной атмосфере мы смирились с Марией так же, как и с дымом от костра. Никто не обиделся на меня, что я ее вообще позвал. Она даже смеялась нашим приколам, пила немного, а танцевала однозначно намного лучше всех нас, так неумело дергающихся под музыку. Теплый ночной воздух, красное вино, ее широкий зад в нее почти мочти можно было влюбиться, продлись ее обаяние чуть дольше. После нескольких танцев она снова плюхнулась как мешок на скамейку и начала чесать своими грязными пальцами укусы комаров.

 

Не помню точно, когда она исчезла. Я и не удивился: ее поведение часто было необъяснимо. В районе двенадцати ушли последние гости. С дикими воплями они укатили на своих велосипедах, чтобы успеть к последней электричке. Я убрал самый большой мусор, забросал песком костер и хотел уже было идти в дом, как мне навстречу вышла моя мать вместе с Марией. Они весело о чем-то болтали.

 

Ой, а где же все остальные? - мать явно ничего не слышала.

 

Да они уже домой едут на последней электричке.

 

Я почуял недоброе. Только бы моя мать не предложила Марии остаться у нас ночевать! У меня на лице было написано: Только попробуй!

 

Мать поняла намек: Ну, тогда Дан проводит тебя до дому.

 

Мать все еще считала, что я не до конца загладил свою вину перед Марией. Я молчал.

 

Но это вовсе не обязательно!

 

Ах, Мария! Ну что за разговор! Конечно, проводит!

 

Сегодня я задаю себе вопрос, почему мой отец не отвез ее домой на машине. Мы могли бы вызвать такси из телефонной будки на центральной улице. Но ничего этого не случилось. Так что я сел на свой складной велик, Мария - на свой девичий велосипед, и мы покатили в сторону Панкова, туда, где по моим сведениям, у родителей Марии был шикарный дом, как и положено, в дипломатическом квартале. Ехать пришлось сорок минут Мария ехала кое-как, но моя совесть не позволяла мне ее подгонять.

 

Было все еще приятно тепло. Когда мы, наконец, были на месте, весь алкоголь от езды на велосипеде у меня выветрился. Обратно уложусь в двадцать минут, прикинул я.

 

Зайди в дом, пожалуйста, моя мама хочет с тобой познакомиться!

 

Я точно не мог сказать, нарочно ли она выбрала этот приказной тон или в этом было виновато недостаточное языковое чутье.

 

Немного передохнуть перед обратной дорогой тоже не мешало, и я пристегнул свой велосипед к ограде. Мария открыла дверь. Из дома доносилась тихая музыка. В тот момент, когда Мария потянулась к вешалке, чтобы повесить куртку, дверь гостиной распахнулась. Наверняка я выглядел очень смущенным: ведь я представлял себе мать Марии примерно такой же, как ее дочь, разве что старше и с более выраженными физическими особенностями. Передо мной стояла высокая женщина в длинном, воздушном платье синего цвета, черные волосы падали мягкими локонами ей на загорелые плечи. Разрез ее слегка грустных глаз придавал ей нечто загадочное.

 

Ее стройная левая рука покоилась на бедре, а правую она протянула мне: Здравствуй, маленький сеньор. У нее был не такой сильный акцент как у Марии, а голос звучал мягко и нежно.

 

Здравствуйте.

 

Она подала мне руку и во время легкого рукопожатия пощупала своим указательным пальцем мой пульс. Что это значило? Знак? Мое перевозбуждение?  Мария стояла уже на лестнице.

 

Me voy a la cama. Пока, Дан!

 

Вероятно, это означало Я устала. И она потопала к себе наверх.

 

А, пока, Мария! Да, ээээ... ну я тогда пойду.

 

Да, но стаканчик Свободной Кубы ты, может, все-таки выпьешь?

 

Не дожидаясь моего ответа, мать Марии пошла в гостиную, а оттуда на кухню. Я посчитал невежливым сейчас просто так уйти и поэтому пошел за ней.

 

Садись.

 

Мебель, казалось, была составлена из разных гарнитуров, но выглядело это вполне элегантно. На стене висело нечто вроде африканской маски, но не такой, как в каждой второй квартире ГДР. Маска была огромной и страшной и казалась от этого живой.

 

Устраивайся поудобнее.   

 

Она вошла с двумя стаканами. Моя скованность явно была заметна, и поэтому я старался насильно себя расслабить. Она протянула мне стакан: Кола, правда местная, зато ром настоящий. Ну, за свободную Кубу!

 

Мы чокнулись. До сих пор не знаю, за какую Кубу мы пили в тот вечер, за социалистическую или американскую. Помню только, что в этом коктейле, куда по традиции был добавлен лист свежей мяты, рома была куда больше положенной половины.

 

Кстати, меня зовут Ева.

 

Дан.

 

Я знаю. Мария мне много о Вас рассказывала.

 

Она перешла со мной на Вы. Я почуял неладное.

 

Вы не такой, как другие немцы. Вы должны знать, что Марии всегда было нелегко. Уже тогда она не хотела уезжать из Америки.

 

Америки?

 

Да. Мария родилась в Америке. Она со своим отцом окольным путем через Мексику попала на Кубу. Там мы и познакомились. Она и сегодня еще часто вспоминает Орегон, хотя ей тогда было всего шесть лет.

 

Да уж, я этого и не знал.

 

Вас это удивляет? Мария не любит об этом говорить. Ее настоящая мать умерла при родах.

 

Ева встала и пошла к стеклянной двери, ведущей на террасу.

 

Когда я увидела Ваше лицо, то поняла, что Вы не такой, как все.

 

Я меня душа ушла в пятки. Почему я не такой, как все? Только потому, что у меня есть мать, которая заставила меня пригласить Марию на вечеринку, а потом проводить ее на велосипеде до дома? Кроме этого, я никак не мог справиться с собственными чувствами и физическими реакциями в отношении этой женщины в синем платье, наверняка в два раза меня старшей.

 

Пойдемте, я Вам кое-что покажу.

 

Она открыла дверь и ушла в темноту, так что мне ее было не видно. С трудом я встал с удобного кресла и пошей за ней. Прямо перед дверью рос старый бук. Мне требовались усилия, чтобы в темноте за ним хоть что-то разглядеть. Напрасно я искал на внешней стене выключатель. Я пробирался вперед наощупь и чуть было не упал. Но чьи-то руки вовремя схватили меня.

 

Осторожно! Здесь вода!

 

Я стоял перед небольшим бассейном, а руки принадлежали Еве, находившейся уже в воде. Я сел на корточки и смог разглядеть лежащее рядом со мной синее платье и небрежно брошенное нижнее белье. Дрожа от волнения, я не мог даже развязать шнурки на ботинках. Что это за игра? И где синьор Перес? А что, если нас увидит Мария? В бассейне с ее матерью! С мачехой! Я тихо хихикнул, как только слово мачеха пришло мне на ум. С трудом мне удалось снять джинсы с футболкой и я тут же с головой залез в воду. Как только я вынырнул, передо мной было лицо Евы и я ощутил ее дыхание, смешанное с запахом колы и рома. Я нежно взял ее за шею. С тихим стоном она притянула меня к себе и наши губы встретились. Так мы простояли, вероятно, минуты две, потом вместе оттолкнулись от бортика, и все еще в поцелуе вместе ушли под воду, где также вместе чуть не захлебнулись.

 

Ева оттолкнула меня и резко поплыла на другую сторону бассейна. Я поплыл за ней. Она уже выбралась из воды и помогла вылезти мне. Я все не понимал, зачем нужно было плыть на другую сторону бассейна, пока не заметил нечто вроде летнего домика, скрытого за тремя березами.

 

Приходилось осторожно ступать прутья кололи наши голые ноги. Ева открыла дверь, и я заскочил внутрь. Она взяла со стены крохотное полотенце и попыталась хоть как-то обтереть меня.

 

А теперь ты.

 

Полотенце было мокрым. К тому же я понятия не имел, как обтирать женщин. С силой или нежно? Действительно ли они такие хрупкие или они любят, когда их берут силой? Я попробовал вытереть ей спину нежным способом. Медленно я вытирал капельки воды с ее спины. Она податливо изгибалась, тяжело дыша. Я стал вытирать ей ноги. В ее манере изгибаться было что-то танцевальное. Потом я рискнул вытереть ее спереди, пока Ева все еще стояла ко мне спиной. Она дышала все сильнее и слегка сопротивлялась. Я едва сдерживал свое возбуждение, пытаясь одновременно привести в порядок мысли: Первая женщина, Дан, это твоя первая женщина. А что с Марией? Что подумают мои родители? Что сделает со мной мистер Перес, этот америкос с Дикого Запада? У них ведь там, как известно, чуть что, пулю в лоб. Ром при этом затруднял ход моих мыслей.

 

Ева резко повернулась, схватила меня за руки и пихнула, почти с силой, на кровать. Она села на меня и, я все еще помню, как был благодарен ей за то, что она не дала мне возможности думать.

 

Уснули мы уже засветло. Проснулся я один. Рядом с кроватью лежали мои аккуратно сложенные вещи. Я быстро оделся и вышел наружу. Вода в бассейне блестела на солнце. Я обошел его по периметру, вошел в дом через террасу и остолбенел. За большим столом сидели Мария, Ева и мужчина, наверняка ее отец: та же бесформенность, та же неуклюжесть, только очки были затемненные. Именно он и начал разговор: Ну как, наш юный друг выспался? Ева и Мария улыбнулись мне.

 

А, я, да.

 

Доброе утро, Дан. Что, мама отправила тебя спать в летний домик?

 

Да.

 

Да ты садись!

 

Мистер Перес как-то странно наклонял голову, когда разговаривал со мной.

 

Да нет, спасибо. Мне уже нужно домой. Иначе родители будут волноваться.

 

А, все ясно. Немецкие родители сплошные заботы, так ведь, кажется, говорят?

 

Да, наверное.

 

Подожди, я провожу тебя.

 

Да ладно, сиди, я сама - возразила Мария.

 

No, no, nо. Он встал, поднял с полу белую палку и стал наощупь пробираться ко мне.

 

Ну, пойдем.

 

Я дал ему свою руку и скорее сам провожал его к двери, чем он меня.

 

До свидания, господин Перес.

 

Дан, я знаю, ты хороший человек.

 

Да что Вы, я ...

 

Ничего не говори. Я хочу сказать тебе спасибо за все, что ты сделал для Марии...

Он сделал паузу и добавил: ...и для моей жены. Adios!. И вытолкнул меня за дверь. Сердце у меня билось как сумасшедшее. Медленно я отстегнул велосипед и как в трансе поехал обратно в Цеперник. Мои родители встретили меня, против всех ожиданий, вовсе не рассерженными, а скорее расстроганными.

 

Я никогда больше не видел никого из семьи Перес. Неделю спустя они сбежали в Западный Берлин. Он этом они никому не сказали.

zurück